Z : ZOYA (ЗОЯ) «Сцены английской жизни в тридцати комнатах care home» (2)

Текст: Виктория Янушевская
Фото: Мария Янушевская

Гордон вошел, что-то буркнул под нос и устало сел в кресло, установив на коленях пластиковый пакет. Он навещал маму каждый четверг во время обеда.

Обычно Зоя обедала в кровати и только после двух не спеша выходила в столовую, сопя и тяжело опираясь на ходунки, с усилием переставляя столбы распухших ног в шерстяных рейтузах, чтобы выпить чай с конфетами да поболтать с постояльцами.

Она глянула на сына, поправила одеяло, кивнула и продолжила трапезу. Отечная, с большой бородавкой на носу, с редкими седыми волосами, зачесанными назад, с крупными кольцами на толстых пальцах, Зоя еще не переоделась и оставалась во флисовой ночнушке с кружевным воротом. 

На столе у ее тарелки всегда лежала плюшевая такса, упаковка разноцветных леденцов и шоколад. На стенах висели портреты высокомерных спаниелей, улыбчивых лабрадоров и удивленных пуделей.

— Видела вчера Джорджину, — сказала Зоя, вытирая губы салфеткой, — случайно столкнулись на улице.

Гордон нахмурился и засопел. Пакет в его руках недовольно зашуршал.

— Мама, о чем ты говоришь, мама? — заволновался Гордон. — Джорджина умерла два года назад. Как ты могла с ней встретиться?

Зоя снисходительно кивнула, со вздохом отодвинула пустую тарелку и принялась за пудинг.

— А еще надо не забыть позвонить Питеру на днях, — продолжила Зоя.

— Какому Питеру? — насторожился сын.

— Моему дяде Питеру Крейвену, — спокойно ответила Зоя, разламывая ложкой хрупкий наст белоснежной меренги.

— Мама, у тебя не выйдет позвонить дяде Питеру. — Гордон встал, прижимая к груди свой сверток. — Он погиб в автомобильной аварии пятнадцать лет назад! Вспомни, мама, мы с Шилой ездили к нему на похороны.

Гордон говорил громко, он почти кричал: мама давно оглохла, слуховые аппараты слабо помогали.

Зоя шумно отхлебнула чай и невозмутимо продолжила:

— Завтра иду в гости к сестре. Милый, достань печенье из верхнего ящика.

— Мама, — начал раздражаться Гордон, — твоя сестра скончалась от рака мозга! Ты не можешь зайти к ней в гости! Ну никак ты не можешь зайти к ней в гости. — Он покраснел от волнения, положил пакет на кресло, достал матери упаковку печенья и зашагал по комнате.

Зоя кашлянула.

— Почему не могу? Могу и зайду. Она же моя сестра, — спокойно ответила мама после недолгого раздумья.

— Нет, не можешь! — запальчиво возразил сын. — Не можешь! Ее нет в живых, понимаешь?

— Это ты не понимаешь, — пожала плечами Зоя и надкусила печенье. Зоя помнила похороны сестры — на поминках было прекрасное вино — и что из того?

Через полчаса горячих переубеждений Гордон поцеловал маму в макушку, достал из пакета фотографию, торопливо поставил на стол, заслонив снимок маминой подруги.

Он часто приносил свои детские снимки, выбирая особо сентиментальные: маленький Гордон с золотистыми локонами подпирает пухлую щечку. Иногда выбирал фото, где он постарше, с друзьями и сослуживцами, тогда долго и громко пояснял, склонясь в неудобной позе над маминой кроватью: «Это Джек, помнишь его? Это 1967 год. Это муж Шилы. У него еще была интрижка на работе. У Шилы не было любовника, а у Джека была любовница. Он был электриком. Но Шилу он не бросил, почему-то не бросил, а все думали, что бросит…» Зоя дремала с открытым ртом.
Гордон, седой, сутулый и бездетный, приходил к маме каждый четверг, иной раз с букетом цветов, который часто забывал на подоконнике в ванной.

Порой Гордон приходил под вечер, когда в окнах полыхал весенний закат, озаряя его упрямый профиль теплым розовым цветом, когда пятнистые тени медленно ложились на стены, а свет фар изредка обшаривал углы комнаты. В сгущающейся темноте Гордон сидел с прямой спиной, смотрел в одну точку немигающим взглядом и устало спорил:

— Мама, послушай, ты не можешь пойти с папой играть в бридж. Папа давно умер.

— Ну я могу поиграть в бридж с Джорджиной, — без выражения произносила Зоя.

— Не мо-жешь, — чеканил Гордон, — не можешь.

А бывало, он безмолвно сидел больше часа, прежде чем поцеловать маму на прощание.

Он возвращался в свою деревню уже в непроглядную темень. Единственный фонарь тускло светил у почты в конце улицы. Над садом сверкали звезды, когда Гордон брел, спотыкаясь, к своему коттеджу. Он не видел звезд и полной желтой луны, которая плавилась в прохладе черного неба, не замечал резных теней, которые отбрасывали синие ирисы и белые пионы в саду. Если по телевизору не показывали футбол, сразу ложился спать. В доме стояла оглушительная тишина, и Гордон привык задерживаться на работе или проводить вечера в пабе, равнодушно посасывая пиво, прислушиваясь к общей сутолоке, разговорам, музыке.

С женщинами ему не везло, пока он не познакомился по интернету с Евой. Перед их первой встречей она написала: «Меня легко узнать: я похожа на Николь Кидман». Гордон обошел два зала небольшого кафе в поисках знаменитой актрисы. Его окликнула блондинка. Сходство с Николь ограничивалось цветом волос. Толстая, флегматичная, с угрями на крыльях носа, Ева навещает его раз в месяц. Но съезжаться они не собираются, объясняет всем Гордон, потому что он не хочет, он предпочитает жить один — так удобнее.

Он хорошо помнил, как в одночасье ушел отец: вскрикнул испуганной птицей и повалился на пол в гостиной. Затем ушла его тетя — угасала долго и мучительно. А после заболела мама и переехала в дом престарелых. Гордон остался совсем один, и порой ему казалось, что он тайком пробрался в чужой дом: хлопочет на кухне, смотрит чужой телевизор, но скоро появятся хозяева и спросят, почему он сжег их кастрюлю, поставил пятно на ковре в гостиной и сломал дверную ручку в туалете. В доме он видел мусор и пыль, в саду, которым восхищались соседи, он видел только сорняки. И чувствовал бремя ответственности и необходимость ухаживать за собственностью родителей.

Второй год Гордон не мог заснуть без света ночника, без этого проводника жизни в непроглядный, пугающий мрак сна. Возможно, именно поэтому он не съезжался с Евой. Гордон не убирал фигурки папиных слонов с полок в прихожей, не избавлялся от его старенького «ситроена», ржавеющего в гараже, изредка благоговейно заходил в родительскую спальню только затем, чтобы проверить окно в ветреный день. Гордон узнал, как вещи переживают людей, и во время уборки с неприязнью стирал с них пыль.

После похорон он увидел, как равнодушна жизнь к потерям: так же ярко светило солнце, смеялись соседские дети, а сонная Джеки, открывая местный магазинчик, помахала: «Ты в порядке?» — и, не дожидаясь ответа, скрылась за дверью. Гордон остановился тогда, оглушенный горем и ненавистью к беззаботному, счастливому незнанию продавщицы. Он понимал, что это глупо, но после того случая больше года не мог заходить в магазинчик…

У него осталась мама, а у мамы остался он. Гордон не верил в мамину деменцию. «Много они понимают, эти терапевты! Только и умеют, что назначать парацетамол, — думал он. — У стариков же бывают проблемы с памятью и со слухом — это же не значит, что всех их следует запирать в доме престарелых. Маме просто надо напрячься и вспомнить, ну как мы вспоминаем слово, разгадывая кроссворд».

И Гордон приходил каждый четверг с новыми фотографиями в пакете, как ходят на службу. И Зоя смотрела удивленно, чистила мандарин — она знала наверняка, что смерти не бывает.

[январь, 2026]